Ингрид ИСОТАММ
Тармо СОНГ
Лаура ПЕТЕРСОН
в фильме Мартти ХЕЛЬДЕ
БОКОВОЙ ВЕТЕР
Ночью 14 июня 1941 года из Эстонии, Латвии и Литвы
депортировали в Сибирь свыше 40 тысяч невинных людей.
Цель секретной операции Сталина -
очистить Прибалтику от коренного населения.
В основу фильма легли письма сосланной в Сибирь Эрны Тамм.
Хельдур!
Получила твоё письмо.
Я на родине.
В этом году такое чувство, будто впереди самое красивое лето.
Наша дикая яблоня в поле
сплошь покрыта белым ковром,
будто пряча редкие листья.
Этот нежнейший, горьковатый запах цветов
по сей день на моих пальцах.
Эти восхитительные утренние запахи...
Голоса: твой и нашей малышки Элиды -
они не изменились.
Я помню твой взгляд.
Как ты гладил меня рукой по щеке.
Как обвязывал мою голову косынкой.
У меня в ушах звенят твои слова,
что это свяжет нас навечно.
Что ты будешь заботиться о нас.
Что мы под твоей защитой.
Что так мы будем свободны.
Что стоит такая свобода, Хельдур?
Хельдур!
Надеюсь, моё письмо найдёт к тебе дорогу.
Элида совсем ослабла от жары, а так у нас всё хорошо.
Здесь есть и другие жены кайтселитчиков.
Мы держимся вместе.
Когда мы пересекали границу Эстонии,
бил колокол нарвской Александровской церкви
Ты тоже слышал? Кого-то отпевали.
Я подумала, неужели кого-то провожают в последний путь -
или колокол звенит по нам...? Так провожают нас соотечественники.
Откуда-то из вагона послышалась песня "Эстония, ты мужественная".
Песню подхватили и в других вагонах.
Хельдур это была...
мощнейшая общая песня!
Из самой глубины души.
Женщины на верхних полках - наши глаза в тёмном вагоне.
Узкие, как щели, окна, словно обрамляют картину удаляющейся,
ставшей недоступной родины.
Многие из нас считают, что все это громадная ошибка.
Хермина, женщина из столицы,
подслушала разговор русских - они говорили, что началась война.
Если это так, то мы скоро окажемся дома.
Эта самая Хермина поделилась с нами едой,
когда узнала, что мой узелок остался у тебя.
Не могу понять,
какое зло учинили громадной России мы, простые люди?
Власть не может отобрать у тысяч людей всё, во что они верят
и что любят.
Хельдур, я передала тебе письмо через щель в окне.
Мы узнали, что вагоны отцепили,
и вас повезли в другом направлении
Ты наверняка уже ищешь нас.
Сегодня 9 июля.
26 дней мы тряслись в вагонах,
не раздеваясь, не моясь.
Эти недели в вагоне изнурили Элиду.
Она подхватила брюшной тиф.
Она совсем ослабла, спрашивает, где ты.
Я обменяла в деревне твои брюки на молоко.
Купим тебе новые, когда вернёмся домой.
Мы ехали по реке ещё четверо суток.
На Север.
А потом около 60 километров шли пешком под конвоем.
Нас с Херминой, тоже эстонкой, поселили в 3 километрах от деревни.
В одинокую землянку. В наказание, как нам сказали.
Мы заступились за парнишку из Тарту,
которого избивал председатель местного колхоза.
Теперь мы оказались в чёрном списке.
Вечером было что-то наподобие собрания.
Нам разъяснили, что нам можно, а чего нельзя.
С завтрашнего дня нас отправляют на работу.
Кто не будет работать, не получит хлеб.
Хельдур, из 52 женщин и детей, что были в нашем вагоне,
доехало только 42 человека.
Прошлой ночью одна женщина
убила своего ребёнка и сама покончила жизнь самоубийством.
Неужели смерть легче того, что ждёт нас здесь?
Хельдур,
время здесь в другом измерении.
Всё временное позади.
Мы исчисляем время по новостям, которые доносятся до нас.
Так дни и недели проходят быстрее.
Элиде совсем обессилила.
Она уже больше месяца не встаёт с постели.
Ножки опухли от голода.
Мы получаем 200 граммов хлеба за работу на лесоповале.
Это всего ничего.
Это дневная норма.
Иногда вместо хлеба дают муку.
И то только в том случае, если выполняем трудовую норму.
На детей дополнительную порцию хлеба не дают.
Хермина показала мне, где хранят хлеб.
Хельдур,
неделю назад я спросила у Элиды,
какой подарок она хотела бы получить на день рождения.
Элиде ответила - буханку хлеба.
Тогда я спросила, а если бы еды было достаточно?
Хельдур, она заплакала. И сказала: хлеба!
Постоянный голод не позволяет ей даже мечтать о чем-то другом,
как только об еде.
Каждые две недели нам надо становиться на учёт
у сельского участкового,
чтобы тот знал, что никто не сбежал.
Некоторые, у кого нет детей, пытались убежать.
Всех поймали, вернули назад и наказали.
Мы в плену у природы.
Не знаю, был ли у кого из пленников такой простор,
чтобы он начинал мечтать о кандалах?
Прости меня, пожалуйста!
Местный председатель вызвал меня в воскресенье в контору колхоза.
Он положил на стол краюху хлеба, которую я потом украла для Элиды.
И поставил бутылку водки.
У меня был выбор -
или...
меня пошлют в наказание дальше на север,
или...
или согласиться пить с ним водку и...
Хельдур, мы живём здесь как во мгле.
В темноте многое делается иначе, чем при дневном свете.
Скажи мне, Хельдур, есть такое слово...?
Вдова - женщина, потерявшая мужа.
Сирота - ребенок, потерявший родителей.
А как назвать мать, потерявшую своего ребенка?
Нет такого слова.
Сумрачно.
Солнце спряталось за облаками.
Мне хотелось бы прогуляться...
Моя тропинка вновь и вновь ведёт меня туда,
где местные собирают берёзовую кору.
Белые стволы берёз стали чёрными.
Как только растут эти деревья с черными, как сажа, стволами,
в этой жирной земле?
Хермина сказала, чтобы я больше не ходила в лес одна.
А куда идти человеку, у которого отнято всё,
во что он верит и что любит?
У меня осталась только Хермина и другие эстонцы.
У меня есть ты, Хельдур.
Ты мне часто снишься.
Иногда видишься мне на лесоповале, между деревьев.
Иногда ловлю твой взгляд в чужих взглядах,
в темноте комнаты.
Когда мы отмечали Рождество за зашторенными окнами,
к нам в деревню пришёл мужчина-эстонец.
Это вселило во всех надежду -
и в меня тоже.
Обещаю, Хельдур, когда меня освободят,
я обязательно найду тебя, где бы ты ни был.
Скажи, где ты?
Каждый вечер всё вокруг меня тускнеет,
становясь сумрачной черно-белой картиной.
И небо из синего становится чёрным, как уголь.
И ночью в своих снах я возвращаюсь домой.
Ночью мне приснился сон.
Мы были весной в своём саду.
Обрезали яблони.
И ты, сидя на дереве, показал пилой - этот сук?
А я показала пальцем - нет, не этот, другой.
Ты сидел на стволе с тремя ответвлениями
и смеялся над собой и надо мной. И потом ты вдруг исчез.
Я подбежала к дереву, но тебя там не было.
Я крикнула тебя - и ты откликнулся.
Но совсем с другого дерева.
Я поспешила туда, но тебя и там не было.
И вдруг было уже лето.
Я бежала и кричала тебя,
но только ветер шелестел листьями...
Тебя не было нигде. Я выбилась из сил, расплакалась.
Увидела на земле твою пилу, хотела поднять её -
и ты вдруг выпрыгнул из-за дерева!
Ты смеялся, опрокинул меня наземь.
А я кричала: Не смей никогда больше так делать!
Ты не должен так исчезать! А ты только рассмеялся в ответ...
Я сказала: Отпусти! А про себя думала: только не отпускай!
Ты стал целовать меня. И высушил своими поцелуями мои слёзы.
Я спросила, солёные ли у меня слёзы.
А ты ответил: Нет, они очень сладкие, как капельки яблочного сока.
Твоя голова лежала у меня на груди. И я дала себе обещание,
что никогда не отпущу тебя, чтобы ты опять не исчез.
А ты развязал пояс на моём платье, и...
Яблоки уже созрели.
Мы лежали на земле.
Повсюду зрелые яблоки...
И вдруг под тяжестью яблок обломился один сук.
И я сказала тебе: Смотри, ты не обрезал вовремя сучья,
почему ты вдруг исчез?
Ты просил, чтобы я не сердилась, охал и улыбался.
Твоя улыбка... Хельдур, я ведь никогда не говорила тебе,
какая у тебя красивая улыбка. На это ты мне уже ничего не ответил...
И когда я снова посмотрела в твою сторону, то тебя уже не было.
Была осень. Сырая и тёмная.
Я стояла одна под яблоней.
Под нашей дикой яблоней, которая растёт в поле...
И проснулась.
Меня била дрожь.
Хельдур, обещаю, как бы ни сложилось в будущем,
я никогда не буду сердиться на тебя.
Где ты, Хельдур?
Иди сюда, пошли домой...
Дорогой Хельдур,
послевоенные годы не принесли перемен, которых мы ждали.
Тоска по дому не прошла. Она в душе у каждого.
Мы живём в настоящем, в отпущенных нам днях.
Мы научились ладить с теми, с кем бы этого не хотелось.
Я тоже старалась ходить по струнке.
Отношения и связи играют даже большую роль, чем деньги.
Некоторые наши женщины заискивают с председателем.
И нельзя осуждать их за это.
Я выполнила все трудовые нормы. Даже больше, чем требовалось.
Я справляюсь.
В районной газете отметили имена отличившихся работниц.
А моего имени не было.
Про врагов народа не положено писать в газете.
Наш бригадир не на шутку рассердился, обещал уладить это дело в районе.
А вернулся оттуда, поджав хвост... Развёл руками.
Но меня похвалили за хорошую работу.
И он пообещал иметь меня в виду, когда будут назначать премию.
Пусть немного, но пригодится.
Я разыскиваю тебя, и уже не один месяц жду ответа.
Говорят, пока Сталин у власти, нам отсюда нет дороги домой.
Но я обещаю, Хельдур, если меня отпустят на родину,
я разыщу тебя.
Я без конца думаю о тебе.
Вдруг тебя выпустили из лагеря, и ты живёшь...
на просторах Сибири...
Многие эстонцы завели здесь новые семьи.
Но у меня нет такого желания.
Я думаю о нашей малышке Элиде.
Меня преследуют, как кошмар, дни до депортации -
последние дни на родине.
Меня мучит решение, которое я приняла за тебя и Элиду.
Всё остальное забылось, кануло в прошлое.
Я всё ещё думаю о тех письмах,
которые мы посылали своим близким.
Смотрю теперь на нашу дикую яблоню -
она стоит по грудь в нескошенной траве.
Её ветки больше не смотрят в небо.
Они склонились к земле.
Может, она грустит о земле, в которой спрятаны её корни,
или надеется ещё зацвести?
Если люди похожи на свои решения,
тогда скажи, Хельдур, на что похожа я?
Это ведь я лишила вас возможности вновь увидеть яблоню в цвету.
На кого я похожа,
что решила не бежать с другими родственниками по морю,
не побоялась, что нас депортируют.
Проявила смелость остаться дома.
Лучшие годы моей жизни прошли стоя.
В сожалении, что мы не сбежали, когда была возможность,
заложив нашу жизнь.
Хельдур,
в начале марта нам наконец-то дали пару выходных.
Мы выполнили трудовые нормы, иначе бы не разрешили.
Хермина стала женой председателя колхоза.
Они поженились.
Председатель ко всем сватался.
И ко мне тоже.
В конце концов уломал Хермину.
Услышать музыку после стольких лет! И смех!
Не только Хермина и председатель нашли друг друга.
Вдвоём легче.
Люди нужны друг другу. В какое время ни жили бы.
У меня тоже большое счастье -
я получила аванс за месяц вперёд.
Я перевыполнила трудовую норму, поэтому мне дали аванс.
Я купила на эти деньги корову.
Хельдур, теперь у меня своё молоко и масло!
Даже остаётся на продажу.
Ты наверняка удивляешься, как я справляюсь с коровой.
Здесь я многому научилась.
Я рада, что мне не надо больше ходить по деревне в поисках молока.
Все пришли посмотреть на мою корову.
Мужики из нашей бригады помогли мне привести её домой.
Корова разглядывала меня большими, как блюдца, глазами,
не понимая, чему я так радуюсь.
Хермина получила председателя, а я - корову!
Эстонские женщины шутили за столом,
что моя более породистая.
И предсказывали, что наша совместная жизнь будет легче.
Хельдур, годы после смерти Сталина принесли перемены,
которых мы так ждали.
Нашего председателя колхоза отправили в наказание
ещё дальше на север за то, что женился на враге народа.
И за то, что держал на голове гипсового бюста Сталина свою кепку.
Ходили слухи, что уже давно искали повод.
Хермину сослали в соседнюю деревню, в трудовой лагерь.
Я не понимаю, что это за страна...
Этой осенью нас начали потихоньку отправлять на родину.
Даже выдают паспорта.
Поскольку я была в бригаде на хорошем счету,
то и мне дали официальное разрешение.
Хельдур, эта радость обрести свободу...
ещё больше, чем мы думали.
Жизнь теперь совсем другая, чем раньше.
За работу платят, у многих свои огороды.
Еда на столе.
И хватает на продажу.
Некоторые получают посылки с родины.
Независимо от того, что было в прошлом,
мы чувствуем себя здесь почти как дома.
Многие эстонцы решили остаться здесь,
чтобы почивать потом в одной земле со своими матерями, дочерьми,
сыновьями и отцами.
Хельдур, когда я приехала сюда, то обещала отыскать тебя.
Каким ты стал за эти годы?
Как ты сейчас выглядишь?
Может, ты стоишь сейчас на вокзале, рядом со мной,
а я не узнаю тебя.
Скажи мне, где тебя искать!
В земле, которая остаётся на моих подошвах, когда я гуляю по лесу,
в одиноком стебельке травы...
в стае птиц, улетающих осенью на юг...
Хельдур, мое сердце не забыло тебя.
В моей душе для тебя по-прежнему есть место.
Я помню твои слова, твою руку, гладящую мою щеку.
Я помню твою руку на своей талии.
Это всё, что у меня от тебя осталось...
Во мне никогда не умрёт надежда на то, что в один прекрасный день я увижу,
как ты шагаешь к нашему дому, как ты сидишь
под нашей дикой яблоней.
Прости меня, пожалуйста.
На этот раз я не останусь,
я возвращаюсь на родину.
Для меня ты там.
А если нет, то знай,
что частичка меня останется навсегда здесь,
с тобой,
как и с Элидой.
Я возвращаюсь домой.
Грош цена такой свободе,
если приходится расплачиваться за неё одиночеством.
Дорогая Эрна,
если ты читаешь эти строки, то вы с Элиде уже наверняка на родине.
Я не знал, куда тебе писать в Сибирь,
поэтому посылал все письма своим в Эстонию. Думаю, тебе их передадут.
У меня всё хорошо.
Насколько хорошо может быть в таких условиях...
Мы здесь уже пять месяцев. Нас держат в лагере в камере.
Кайтселитчиков одного за другим, отдают под трибунал.
Эрна,
завтра мой черёд.
Я пишу тебе, потому что никто из наших не вернулся после трибунала.
Некоторые думают, что нас пошлют на фронт,
но моё сердце не позволяет мне лгать тебе.
Не жди меня назад.
Если получишь это письмо, то уезжайте за границу вслед за родственниками.
На поезде, наверное, ещё сможете уехать.
Однажды мы опять встретимся.
Ты появишься с запада, как свежий свободный ветер,
а я - с востока.
И мы встретимся в боковом ветре, как встречаются ветра...
у нашей яблони...
под защитой Всевышнего.
Любящий тебя...
Хельдур.
Хельдура казнили в лагере без суда и следствия
через 5 месяцев после депортации в Сибирь.
Эрна получила официальное известие о смерти Хельдура
после восстановления суверенитета в Эстонии, то есть 47 лет спустя.
За время советской оккупации в Эстонии, Латвии и Литве
было репрессировано более 590000 человек.
Большая часть сосланных в Сибирь женщин и детей
умерла от голода и истощения. Немногие вернулись на родину.
Фильм посвящен всем жертвам коммунистического холокоста.
Перевод: Тамара Кортс